РАБОТА НАШИХ КОЛЛЕГ, СТАТЬИ, РЕПОРТАЖИ - ГКУ ЦСА имени Е.П.Глинки

Не мешайте мне ждать: почему бездомный слепой из Одинцова отказывался от помощи.

Больше недели 64-летний уроженец Узбекистана Вадим Попов, оставшись без крыши над головой, просил милостыню на станции Трехгорка. С виду опрятный мужчина, который оказался еще и слепым, вызвал интерес у местных жителей. Они первые затрубили тревогу в соцсетях. Когда помощь подоспела, мужчина наотрез отказался ехать в приют. В деталях разбирался корреспондент «Подмосковье сегодня» Игорь Писарев.

ДОРОГА В БЕЗДОМНЫЕ

Вадим Попов переехал в Россию больше десяти лет назад. Здесь он познакомился с жительницей Подмосковья Юлией, которая помогла ему трудоустроиться. Размеренную жизнь перечеркнула болезнь — глаукома. Когда зрение стало совсем ни к черту, с работы его уволили. Юлия и здесь пошла навстречу - приютила пенсионера в доме, который снимала со своей семьей. Еще до этого у мужчины украли сумку со всеми документами. Таким образом, он оказался полностью зависим от своей новой «семьи».

Около двух недель назад Юлю и ее родных попросили съехать со съемного жилья. Новый дом они нашли буквально в том же садовом товариществе, но хозяин был категорически против вселения человека без документов. Жить мужчине стало негде. В итоге больше недели он провел на станции Трехгорка.

МИР НЕ БЕЗ ДОБРЫХ


«Отсюда я уезжать не хочу, я привязался к своей новой семье и Юле. Они мне помогут», - так Попов отреагировал на уговоры представителя уполномоченного по правам человека в Подмосковье Натальи Байрамовой.


По ее словам, она уже успела договориться с домом трудолюбия «Ной» в Егорьевском районе. Там беспризорникам предоставляют кров, еду, новую одежду и даже работу по возможностям.


«Юля мне обещала помочь. Они либо снимут дом, где я смогу жить с ними, либо уговорят нынешнего хозяина», - продолжает стоять на своем пожилой мужчина.


Звонок Юле ясность в ситуацию не внес. По словам девушки, про его нынешнюю жизнь она знает, и даже иногда встречает мужчину по вечерам со станции и помогает добраться до пристанища. Попову разрешает остаться на ночь под дачным навесом ее соседка.


«Мы действительно ищем варианты, как ему помочь. Может быть снимем новый дом. Также обращались в Центр имени Глинки в Люблине (Центр социальной адаптации для лиц без определенного места жительства и занятий имени Глинки. – прим. ред.). Они готовы принять его в любое время. Но он сам против уезжать», - рассказала в телефонном разговоре Юлия.


Байрамова просит подойти девушку на станцию Трехгорка и повлиять на решение мужчины. По ее словам, вопрос нужно решать незамедлительно, так как скоро могут наступить холода.


«Тем более в Центре Глинки содержатся люди очень специфического контингента — бомжи, бывшие уголовники. А Вадимом скоро может заинтересоваться полиция, тогда разговор уже может идти и о депортации», - продолжает Байрамова.


В итоге девушка соглашается прийти и попытаться уговорить мужчину. Через 40 минут ожидания Юлия так и не появилась.

НОЕВ КОВЧЕГ

Спустя полчаса на станцию приходит наряд полиции во главе с заместителем начальника местного отдела УВД. По словам служителей закона, специально их никто не вызывал. Они также прочитали эту историю в социальных сетях и решили отреагировать. В конце концов, взвесив все «за» и «против», мужчина решил ехать в сопровождении социальных работников в дом трудолюбия «Ной».


«Сейчас социальные работники активно возьмутся за восстановление документов, подключат федеральные службы, узнают о последнем месте регистрации мужчины. Это может занять несколько месяцев. В доме «Ной» он сможет остаться и после получения документов, пока не решит свои жилищные проблемы. Пребывание там бессрочное. Конечно риски, что он вернется в Трехгорку, где его могут не ждать, есть. Мы будем следить за ситуацией», - пояснила Байрамова.


Источник: Подмосковье сегодня, фото: [Иван Водопьянов]

 alt=

Большинство тех, кто приходит постричься в бесплатной парикмахерской, – это мужчины, которые оказались в Москве без крыши над головой и планируют вернуться домой при поддержке службы «Милосердие».

За два года работы единственная в Москве парикмахерская для бездомных в «Ангаре спасения» православной службы помощи «Милосердие» приняла 4 960 человек. Большинство тех, кто приходит постричься в бесплатной парикмахерской, – это мужчины, которые оказались в Москве без крыши над головой и планируют вернуться домой при поддержке службы «Милосердие».

«Люди приезжают в Москву на заработки, работают здесь несколько месяцев и иногда оказываются обманутыми, без денег и без родных, - рассказывает руководитель «Ангара спасения» и службы помощи бездомным «Милосердие» Роман Скоросов. – Мы помогаем им восстановить документы, связаться с родными и уехать домой. Но перед тем, как возвращаться к родным, многие хотят привести себя в порядок – тут-то и выручает наша парикмахерская».

Услуги в парикмахерской оказываются бесплатно, стригут подопечных «Милосердия» добровольцы, некоторые из них – сами в прошлом бездомные. Так, сейчас в парикмахерской помогает Ирина: у нее есть дом и семья в другом регионе России. В службе «Милосердие» ей помогли восстановить документы и надеются, что она вскоре вернется домой.Ирина отмечает, что в парикмахерскую всегда нужны машинки для стрижки волос,филировочные ножницы и бритвенные станки.

Ежедневно услугами парикмахерской в «Ангаре спасения» пользуется до 10 человек. Среди них есть и те, кто не первый год живет на улице. В «Ангаре спасения» им помогают поддерживать опрятный вид. Кроме парикмахерской, в «Ангаре» работает мобильная душевая и вещевой склад, где можно получить одежду и обувь.

«Ангар спасения» работает каждый день с 10.00 до 18.00 по адресу: ул. Николоямская, во дворе дома 55.

«Ангар спасения» - это один из 27 проектов православной службы помощи «Милосердие». «Ангар спасения» является низкопороговым центром, где любой бездомный может поесть, поменять одежду, помыться, постричься, получить медицинскую помощь, а также помощь социального работника в восстановлении документов и отправке на родину. На территории «Ангара спасения» также действует бесплатный телефон-автомат, с помощью которого бездомные могут связаться с родными и вести поиск работы. Ежедневно помощь в «Ангаре спасения» получает до ста человек. Поддержать «Ангар спасения» можно, сделав пожертвование на благотворительную программу «Возвращение».

Источник: ссылка.

МК об отделении "востряково": «Уматывай отсюда! Не можешь — ползи»: для кого воля страшнее тюрьмы.

 alt=

Пряничный домик солнечного цвета в нескольких десятках метрах от МКАД. В таких зданиях обычно располагаются детские сады. Но здешние постояльцы — ранее судимые москвичи, которые в силу разных обстоятельств оказались бездомными.

Официально они искупили вину, но общество продолжает считать их опасными.

Тюрьма — это только часть пути наверх. Главное начинается за порогом зоны.

«Ребята у нас серьезные. Их суммарный срок лишения свободы под тысячу лет», — говорит Владимир Витальевич Семенов, заведующий отделением «Востряково» Центра социальной адаптации для лиц без определенного места жительства имени Е.П.Глинки. И это не преувеличение.

Цифра производит на меня впечатление. Мысленно делю 1000 лет на 50 (количество постояльцев), и получается, что каждый из них провел за решеткой в общей сложности 20 лет. Но это, что называется, «средняя температура по больнице». Самый большой тюремный стаж у шестидесятилетнего Владимира Викторовича Васильева — 40 лет за забором в три человеческих роста.

Сюда поступают не с улицы, а из приемного отделения центра, который постоянно взаимодействует с управлением ФСИН по Москве.

— Мы посещаем столичные следственные изоляторы, проводим занятия в школе в рамках подготовки к освобождению. Рассказываем о себе, о том, что готовы помочь в жизнеустройстве, восстановлении документов, в различных юридических вопросах, — рассказывает Семенов. — Здесь не строже, чем в других местах. Стараемся дать понять людям, что у нас не зона и не тюрьма. Конечно, есть распорядок дня и внутренние правила, которые надо соблюдать.

Постояльцы могут написать заявление и уйти в отпуск на 5 дней. Если отсутствие затягивается, социальное обслуживание приостанавливают. Без справки о санитарной дезинфекционной обработке, посещении кожно-венерического диспансера и флюорографии назад не примут.

Здесь никого насильно не держат, в случае нарушения людей выписывают на все четыре стороны. Придешь нетрезвый — до свидания, закуришь в неположенном месте — на выход. Единственная роскошь — чифирь, без которого вчерашние зэки жить не могут.

— Конфликты, конечно, бывают, — подтверждает Владимир Витальевич. — Был случай, человек выпил, мы его отчисляем, а он ни в какую не желает уходить. «Валерий Дмитриевич! — предупреждаю его. — Нам придется вызвать полицию». — «Да вызывайте! Напугали!» Приезжает полиция, он тут же успокаивается: «Ребята, все нормально!»

Распорядок простой. Подъем в 7 утра, отбой в 23.00. В выходные подопечные спят на час больше. Всем положено горячее питание один раз в день. Сегодня, к примеру, на обед давали суп из овощей, бефстроганов, отварные макароны, чай с сахаром и хлеб. Некоторым по состоянию здоровья выдают сухой паек на ужин.

Вчерашних уголовников поддерживают общественные организации. «Русь сидящая» недавно подарила холодильник и музыкальный центр. Очень помогает храм преподобного Андрея Рублева. А на День Победы в отделение приезжала с концертом слепая певица Юлия Дьякова со своим лабрадором Дианой.

Идем по отделению. Полы надраены, ни пылинки, ни соринки. В открытые окна врывается свежий воздух летнего города. И никаких специфических запахов, свойственных казенным помещениям, где живет много мужчин.

Комнаты скромные — ничего лишнего. Кровати в два яруса, тумбочки. Из личных вещей почти ничего. Где-то скромная иконка, где-то — георгиевская ленточка. Все остальное — в кладовке.

Заглядываем в компьютерный класс. Здесь сегодня ни души.

— Нет пока выделенной линии, — объясняет заведующий. — Да и желающих обучиться компьютерной грамоте, если честно, не очень много. У всех смартфоны, планшеты. С экскурсиями тоже тяжеловато. Если в других отделениях центра всегда наберется 5–7 желающих, то наших не вытащишь. Особенно если приходится платить за проезд. Мы, конечно, выдаем «проездные билеты» — письма с просьбой оказать содействие, но не везде идут навстречу. Могут и не пустить в метро.

Одно из любимых развлечений — это комната отдыха с телевизором. Похоже, здесь собрались почти все, кто сейчас ничем не занят. Смотрю на лица и думаю: тюремная печать неизгладима. Все вежливо здороваются, но ловлю себя на том, что с некоторыми точно не отважилась бы зайти в лифт. Хотя внешний вид очень обманчив.

…Волосы чисто вымыты и тщательно расчесаны, профессорские очки, белоснежная футболка под светло-голубой рубашкой — патриарх тюремной жизни совсем не похож на бывшего зэка с устрашающим «послужным» списком. И только руки в специфических наколках и практически полное отсутствие зубов диссонируют с благообразным обликом. Это Владимир Васильев, отмотавший 40 лет по тюрьмам и зонам.

— Климатические условия у меня были как в холодильнике. Продукты не портятся, и организм не так стареет в экстремальных условиях, — он отвечает на мой комплимент. — В последний раз я восемь лет сидел в колонии на полуострове Ямал. Слышали, наверное, про поселок Харп, где отбывают пожизненное наказание. Я там был в колонии №3 на особом режиме. Последний срок сидел в основном в камере. Нет-нет выпустят на несколько месяцев в зону — и обратно. Сейчас полтора года уже на воле. Что мне скрывать? У всех здесь разные ситуации. Кто-то через тюрьму потерял жилплощадь, кто-то продал, кто-то пропил, у кого-то отобрали.

Он из тех, кто лишился жилья «через тюрьму». Вплоть до середины 90-х годов в стране действовал закон, согласно которому каждый осужденный больше чем на шесть месяцев автоматически выписывался с места жительства. Потом закон отменили, но среди бомжей еще немало людей, кто вместе со свободой потерял квартиру.

***

В первый раз Владимир Викторович сел еще при советской власти, в далеком 1971 году. И понеслось. Девять «ходок». На воле проводил полтора-два месяца от силы. Каждый раз возвращался в Москву. Родители давно умерли, но отсутствие своего угла Владимира не смущало. Всегда находились друзья с зоны, которые принимали бывшего сокамерника с распростертыми объятиями.

— Раньше все было проще, да и жизнь была совсем другая. Теперь не так. Мои ровесники или на кладбище, или дедами стали, у них свои заботы. День проведешь в гостях, а вечером надо уходить, — сетует Васильев. — Здесь, конечно, лучше, чем в тюрьме. Посвободней. Нет особых ограничений. Я ни на что не жалуюсь.

Он уже полтора года живет в отделении «Востряково». Ни семьи, ни детей не нажил. Были, конечно, так называемые заочницы — женщины по переписке, но это все временное, а значит, не то.

— Любовь? — усмехается он. — Бред какой-то придумали. Никого я не любил. Любить можно картошку, огурцы, щи с пельменями, футбол или песни. А женщину я готов уважать за определенные качества, относиться к ней как к человеку.

Намного больше его волнует невозможность устроиться на работу человеку с тюремным прошлым. Да и возраст часто становится помехой.

— Многие здесь хотят работать, а шансов нет. Я не инвалид, я здоровый человек, хоть мне и 60 лет, — горячится он. — Какая разница между мной и сорокалетним? Да, он моложе, но физически он не здоровей меня, а умственно тем более. Недавно пытался курьером устроиться — не взяли. А если бы узнали, что судимый, тем более сразу от ворот поворот. Бывало, приедешь на собеседование, руки увидят в тюремных наколках — до свидания.

Перед последним сроком он с приятелем приехал в одну фирму наниматься грузчиком — развозить бутилированную воду. Свое уголовное прошлое Владимир решил скрыть, обмолвился лишь, что «по малолетке» сидел за хулиганство. Вечером звонок: «Вас берем, а вашего друга нет. У него судимость за разбой». «У меня 8 судимостей! — не выдержал Васильев. — И вы готовы были меня взять. Мой друг честно сказал, за что сидел. Ищите других!»

Спрашиваю его про «понятия», которыми так дорожит уголовный мир. Не пытаются ли бывшие зэки насаждать свой «кодекс чести» на воле?

— Все друг к другу относятся нормально, — признается он. — Есть, конечно, негативные стороны. К примеру, заходит человек, который ранее сидел по 131-й статье. Какое к нему должно быть отношение с моей стороны? Я за всю свою жизнь никогда не сидел за изнасилование и прочую канитель. Да, украл, ограбил, и до убийства дело доходило, когда в девяностые куча на кучу шли, но не насиловал.

Список позорных статей невелик. Это похищение детей, изнасилование, педофилия. Таких, по словам Васильева, в тюрьме практически всегда «опускают». Шлейф тянется и на волю.

— Здесь все про всех все знают. Ничего не скроешь. Он не скажет — другие скажут, — объясняет рецидивист. — Та же полиция скажет. Я прихожу отмечаться в полицию, у меня надзор 8 лет, а там говорят: «Вот освободился такой-то по 131-й статье!» Впрочем, такие люди везде есть: и в правительстве, и в Госдуме.

Он не сразу соглашается сфотографироваться для газеты. И «вид комнатный», и прежние знакомые скажут, что, мол, с ума сошел на старости лет. Потом приносит старые фотографии: вот он в тюремной камере, вот позирует с женщиной в бальном костюме. Но меня трогает пожелтевший снимок мальчика с доверчивым взглядом больших глаз. «Здесь мне четыре года», — поясняет Васильев, который каким-то чудом сохранил это детское фото.

— Жалею, что родители не дожили до моего освобождения, — помолчав, говорит он. — А больше ни о чем не жалею. Прожил нормально. И хороших людей видел, и плохих. Во многих зонах был, всех авторитетов знаю. Жить можно везде. Что будет дальше, не знаю. Может быть, попаду в интернат для престарелых, а возможно, в тюрьму. Я не инвалид, здоровье пока позволяет постоять за себя. Не собираюсь наступать кому-то на ногу, но если мне наступят, терпеть не буду.

Верю: он нисколько не рисуется. Ему не страшно вернуться на нары, где не надо уже никому ничего доказывать.

— Человек, который отбывал большой срок наказания, а некоторые провели за решеткой по 20–40 лет, меняется. Чем дольше он находится там, тем сильнее страдает его психика. Он перестраивается под ту систему, и зачастую вернуть его в реальную жизнь очень сложно. Он привык жить по своим законам — понятиям, — говорит психолог центра Михаил Юрьевич Шеверев. — На воле он считает себя выброшенным на обочину и порой стремится обратно в зону. Редко, но бывает, когда мне признаются: «Хочу в тюрьму!»

Несмотря на ворох проблем, местные обитатели не жаждут общения с психологом, который у них ассоциируется с психиатром. Так прямо и говорят: «У меня с головой все хорошо. Что вы от меня хотите?»

— Суицидальных намерений у них в отличие от обычных бездомных фактически не бывает. Люди, которые отсидели столько лет и через многое прошли, о самоубийстве не думают, — делится своими наблюдениями психолог. — Мало кто из них способен раскаяться в тех поступках, которые они совершили. Как правило, жалуются на проблему с соседом и на сложности с трудоустройством. Вот он ходит-ходит — и везде от ворот поворот. Человек начинает закипать. В этот момент необходимо его успокоить и дать передышку, чтобы не было срыва.

Когда человек упирается в свою проблему, он не способен посмотреть на нее под другим углом. И задача опытного психолога — показать варианты решения, которые придется выбрать самостоятельно.

— Мы можем корректировать, подводить к чему-то, но не указывать пальцем, — продолжает мой собеседник. — Человек отсидел за хищение. Понятно, что работодатель не горит желанием иметь с ним дело. Мы садимся за компьютер и смотрим список вакансий и требований к претендентам. Очень важно, чтобы в трудовой книжке появилась первая запись. Когда человек говорит: «Я только что освободился и хочу работать!» — работодатель напрягается, а если он уже успел себя где-то неплохо зарекомендовать, отношение будет более лояльным.

Вчерашних сидельцев приходится учить буквально всему: в чем идти на собеседование, как себя вести, о чем можно говорить, а о чем лучше промолчать. Если количество судимостей переваливает за пять, работодатель смотрит первую и последнюю. Поэтому лучше не оглашать весь список, а перечислить пару статей. Иначе ситуация будет совсем плачевная.

— Главная задача — как можно быстрее вырваться из этой системы, — считает психолог. — Нужны три вещи: паспорт, который у некоторых утрачен, регистрация и трудоустройство. Если человек застоится на месте, возрастает шанс рецидива.

…Алексей Дорофеев в отделении живет второй год. Ему 55 лет. За плечами несколько судимостей. В совокупности отсидел около 20 лет.

— Я отбывал срок в Мордовии. За месяц до освобождения в колонии меня спросили, куда я поеду, — делится Алексей. — А куда мне ехать, если у меня никого нет, кроме младшего брата, который меня знать не хочет? Сделали запрос в социальный центр, оттуда пришел ответ, что согласны принять. Так я оказался здесь.

Алексей из хорошей московской семьи. Отец был военным, мама работала инженером. Мальчик окончил детскую музыкальную школу. Почему все пошло наперекосяк?

— Я играл на гитаре, а в то время такие ребята пользовались авторитетом. Потом связался с дворовой компанией, и началось. Сидел по серьезным статьям, в частности за нанесение тяжких телесных повреждений. В 1983 году после смерти родителей потерял жилье.

Он не раз пытался наладить свою жизнь, но ничего не получалось. В колонии по переписке познакомился с хорошей женщиной из Северо-Байкальска и после очередного освобождения приехал к ней. Через год поженились, родили двоих детей — сына и дочь. У Алексея была профессия — работал машинистом электровоза. Прожили вместе семь лет. А потом опять статья и новый срок. Ни бывшей жены, ни детей давно не видел.

— В Москве живет мой младший брат. У нас разница пять лет. Он солидный человек, у него своя компания, компьютерный бизнес. Я, конечно, надеялся, что брат мне поможет. После освобождения один раз ему позвонил, предложил встретиться. Он вроде бы согласился, но больше я не смог до него дозвониться. Наверное, он занес мой телефон в черный список.

С единственным родственником Алексея пытался поговорить и руководитель отделения «Востряково» Владимир Семенов. Только все было бесполезно. Как только бизнесмен услышал, о ком речь, повесил трубку.

С трудоустройством у Алексея тоже пока никак. Иногда удается найти временную подработку, но это, конечно, не выход, а до пенсии еще пять лет.

— Перспектив для себя пока не вижу, — признается он. — С моей биографией работу найти трудно. Единственное, что держит, — это вера. Я прихожанин храма преподобного Андрея Рублева. Каждое воскресенье я и еще пара товарищей бываем на службе. Исповедуемся, постимся, готовимся к причастию. А на брата я зла не держу. Бог ему судья…

Другой подопечный центра судится с собственным сыном, который не пускает отца на порог. На днях он выиграл суд. Приставы вселяют его в квартиру, а сын выгоняет. Грубо говоря, вышел на лестничную клетку покурить — дверь закрылась, и человек опять на улице.

Таких историй, к сожалению, много. Слишком часто люди, вернувшиеся из заключения, оказываются изгоями в собственной семье. Родные их сторонятся как прокаженных, не желая, чтобы их называли «семьей уголовника».

За годы заключения человек полностью выпадает из общества. На воле он чувствует себя инопланетянином, не зная, в какое учреждение обратиться за помощью. В колонии все было проще: там за тебя решают, а свобода, которая казалась такой желанной, превращается в глухую стену отказов. Не все хотят работать, но те, кто готов, испытывают большие сложности. Как только узнают, что судимый, — отказ. Даже грузчиками и курьерами бывших зэков берут крайне неохотно. Иногда они сами отказываются от тяжелой и низкооплачиваемой работы.

***

Эдуарду Лосеву 45 лет. Сейчас центр помогает ему оформить инвалидность по причине остеомиелита.

— Сначала правую ногу отморозил, была гангрена, — он начинает рассказ о своих мытарствах. — Отрезали полтора пальца. Нога продолжает гнить. Левую сломал, когда прыгал в 2009 году из окна. Это произошло в Серпухове. Мы пришли с товарищем и его девушкой к одной женщине в гости помыться, побриться. Она хотела оставить нас ночевать, но ее сын, сотрудник милиции, явился с проверкой. Стал нас выгонять. Начался конфликт. Сын запер дверь и побежал за подкреплением. Мы выпрыгнули из окна третьего этажа. Они удачно, а я сломал ногу.

«Скорая» привезла его в больницу в ночь на Пасху. Вышли два подвыпивших врача, осмотрели ногу, бросили: «Ушиб!» — и ушли. Нянечка вывезла Эдуарда на коляске на улицу и скинула на землю. Всю ночь он провел на лавочке. Утром вышел охранник: «Уматывай отсюда! Не можешь — ползи». И он пополз. К врачам больше не обращался. В итоге кость срослась неправильно.

— Семья когда-то была, — тихо говорит Эдуард. — Если начну все рассказывать, это мелодрама. Отец сгорел на даче. Когда я сидел за воровство в магазине, брат ушел в армию, а мать продала московскую квартиру и уехала в Серпухов. Я вернулся — нигде не прописывают. Даже к бандитам обращался. Сказали: «Не суйся! Посадят или убьют». Второй раз я, можно сказать, сам себя посадил.

Очередная исковерканная жизнь, хмурая и беспросветная. И такой сценарий почти у каждого, кто оказался на казенной койке в комнате на 12 человек.

Выходит человек на волю — ни семьи, ни жилья, ни работы. Если ему не помочь, он, как зафлажкованный волк, вернется к прежнему. «Востряково» — маленький островок безопасности для всех нас. Известно, что уровень рецидивной преступности среди бывших заключенных, которые прошли адаптационные центры, очень низкий.

В Трудовом кодексе РФ прописано, какими видами деятельности нельзя заниматься людям, имеющим судимость. На деле же этот список гораздо шире…
Источник: МК

 alt=

Если правительство срочно не предпримет меры, к 2041 году число бездомных людей в Великобритании увеличится более чем вдвое – до полумиллиона, предупреждают эксперты.

Анализ, проведенный специалистами Хериот-Уаттского университета, показал, что в 2041 году количество бездомных в Британии достигнет 575 тысяч человек, что почти вдвое выше показателя 2016 года – 236 тысяч. Отчет показывает, что за последние пять лет людей, у которых нет жилья, стало на треть больше.

– Наряду с инвестициями в жилье в размере £550 млн до 2020 года мы реализуем закон «О сокращении бездомности», который предполагает оказание первой помощи людям, рискующим остаться без крыши над головой. Закон должен вступить в силу в следующем году. Она включает в себя финансирование в размере £61 млн на 2017-1018 и 2018-2019 годы, – говорят в Министерстве по делам общин и местного самоуправления (DCLG).

Источник: ссылка.

Истории екатеринбуржцев без определенного места жительства.

Бездомные любого большого города — это каста, где есть своя структура управления, законы и нормы. Есть нежелательные места, хлебные точки, свои поверья и правила поведения. Быть здесь своим непросто, да и мало кому хочется.

Но стереотипы о современных бомжах разбиваются, как только видишься с ними лицом к лицу: кто-то пьет недешевый алкоголь, кто-то исправно обедает в ресторанах быстрого питания. Кто-то условно пятого числа каждого месяца встает за вами в очередь в банке, чтобы получить свои деньги — свою пенсию.

О жизни бездомной ЕТВ узнал из первых уст: под видом бродяги в «малышевскую» группировку попытался внедриться наш журналист. Параллельно мы пообщались с людьми, кто имеет с бомжами дело по долгу службы — сотрудниками полиции и ресепшена делового центра.


Свой среди чужих

Мало кто знает, что церковь на перекрестке 8 Марта — Малышева называется Максимилиановской. До 2006 года здесь стоял памятник революционеру Ивану Малышеву, сегодня постамент перешел через дорогу, а вместо него на пятачке напротив «Рубина» восстал храм, а с ним вечные спутники — бездомные. Оживленный участок в центре города, близость ресторанов, метро, офисных зданий и людей со скрипучими голосами и демоническим смрадом.

Я выхожу на задание: измазанный активированным углем, забинтованный, чтобы скрыть татуировки, в мешковатых штанах и мятой футболке. С собой у меня пакет, набитый всяческим мусором, в нем же лежит бутылка кислого, дешевого вина. В руке миска из-под творога, куда заботливо опустились несколько монет — для создания видимости моей востребованности у сердобольных граждан.

 alt=

Первая точка — памятник Терке через дорогу от храма. На одной из скамеек дремлет бродяга, от него исходит тошнотворный запах мочи. На другой лавке сидят двое его коллег, попивают пиво и бормочут что-то непонятное. Шаркающей походкой подбираюсь к спящему и сажусь рядом. Волнение накатывает: примут ли меня за своего?

 alt=

Несколько минут я просто сижу, попивая из бутылки и размазывая капли по бороде и почерневшим губам. Миска с мелочью вызывающе стоит передо мной на асфальте, но прохожие ее не замечают. Впрочем, как и меня. Мой бездомный сосед по лавке достает из кармана пачку сигарет. Понимаю, что это мой шанс, хоть и в обычной жизни я не курю.

— Дядь! Есть закурить? — я стараюсь говорить низким и слегка заторможенным голосом.

— Последняя, — хрипит в ответ бродяга.

— Тогда не надо, — отказываюсь я и тут же начинаю думать другие способы подхода. В это время мой несостоявшийся собеседник затягивается не самой дешевой сигаретой и мечтательно глядит вдаль. Его товарищ что-то бормочет про пенсию, заставляя курильщика закричать: «Да сходи ты уже в банк и сними свою пенсию с карты!»

— Дядь, а может чего покушать есть? — вновь напрашиваюсь я. Мужчина замирает на пару секунд, затем достает из кармана дешевую шоколадку. Теперь она моя.

 alt=

— Меня отсюда не выгонят?

— Да не, у меня тут все охранники знакомые, я ведь тут раньше работал. Да и зачем мы им?

— А кем работал?

— Электриком, лампочки крутил. А сейчас на костылях, кому я нужен? Куда я пойду? Три месяца еще до пенсии, так и зарабатываю.

Я продолжаю показушно пить из бутылки, не спеша жую шоколад. В конце концов, встаю и иду с миской в толпу, но прохожие меня так и не замечают. На скамейке сидит пожилая дама, как только я приблизился, она резко встала и ушла в сторону столиков летнего кафе, оставив за собой в воздухе шлейф отвращения ко мне…

Провожают меня взглядом охранники «Рубина», которые знают всех бездомных обитателей этой территории в лицо.

Раньше здесь был бар с серьезными вышибалами, а пару лет назад он закрылся, и теперь тут фаст-фуд. В охране парни молодые, они бомжей боятся. Мы пару раз вызывали вневедомственную охрану — те их вывозили. Но ненадолго — до утра. Иногда вообще не увозили, а скорой отдавали — бомжи как полицию увидят, начинают причитать: все из себя больные, на пол валятся, вопят, что помирают. Охране и в радость — не надо самим этих красавцев никуда таскать, пусть у медиков голова болит. Утром бомж опять под окном. И все это происходит в центре города! В «Рубине» телекомпании работают, туда и звезды, и иностранцы, и прочие вип-персоны постоянно идут. При мне бомж пристал к иностранке: та ему всякой еды накупила и денег дала. Часто к подросткам лезут — у меня на глазах паренек из карманов все деньги выгреб и бомжу отдал, чтобы тот отстал. У нас в самом центре города этакие красавцы. И ладно бы действительно нищими были. Все при сотовых, у некоторых банковские карты. Может хоть к чемпионату мира по футболу их уберут отсюда.

Чужой среди своих

Спустя какое-то время я оказываюсь через дорогу от «Мытного двора»: скамейки, предназначенные для отдыха прохожих, здесь обычно плотно заняты бродягами. Падаю на одну из них. Справа от меня сидит помятый бродяга, перед ним стаканчик с логотипом одной из ближайших кофеен. Показываю ему на бутылку и шоколад, пытаясь завязать диалог, но тщетно. Он не реагирует на меня так же, как и прохожие — моя миска по-прежнему не пополнилась ни одной новой монетой.

Со стороны храма тащится еще один бродяга на костылях. Он плюхается на соседнюю скамью и достает из скарба пожитки — бумажные стаканчики, пластиковые тарелки. Этот мужчина тоже не замечает меня, но ровно до того момента, как в мою миску не упала первая монетка.

 alt=

— Ты ваще кто, б***? — орет человек с костылями.

— Антоха! Антоха! — я стараюсь говорить сипло и медленно. Ответ моего собеседника не удовлетворяет, он встает и настигает меня за несколько шагов. Его запах способен убить любого врага — чувствуя его, мне становится дурно. Зубы мужчины прогнили до самых корней, глаза косят от алкоголя. Его колено настырно упирается в мое. Мне не по себе.

— Ты чо тут делаешь, я тебя спрашиваю?! — говорит он достаточно нервно.

— Кушать хочу, денег пытаюсь собрать. Нельзя?

— Нет! Я те говорю: нет!

— Хорошо, извини. А где можно?

— А ты сам откуда?

— С другого района. Дошел сюда, думал тут пожить.

— Тут нельзя! Тебе повезло, что ты меня встретил, а не Димона. Он щас в кустах спит, а тебе лучше валить отсюда. А то проснется, как возьмет трость и как даст тебе п***! Все скамейки здесь наши, на каждую по человеку есть, поэтому вали отсюда. Вали!

 alt=

Он вам не Димон

Тот самый Димон напротив «Мытного двора» восседает ежедневно. За лавочкой мужчина частенько прячет свои скромные запасы — банку лечо, ополовиненную бутылку красного, зато перед собой гордо выпячивает миску, куда сердобольным прохожим нужно кидать мелочь. Дмитрий одет не убого, но и не роскошно: одежда поношенная, грязновата. Лицо мужчины обветрено, ядреный загар, грязные руки и фингал под глазом выдают в нем бродягу. Хотя таковым себя не считает. Поговорить с ним удалось в другой день эксперимента без лишней маскировки и угольного грима.

— Как-то не считаю я мелочь, которую здесь кидают. Мы с приятелем постоянно тут сидим, соберем рублей триста и пойдем — либо сигарет купить, либо выпить чего.

— А пищу где принимаете?

— В «Макдональдсе» или «Бургер-кинге», где еще-то? В «Вилке-ложке» как-то не нравится.

— А ночуете здесь же?

— Нет, места поудобней есть. Иногда можно в благотворительную ночлежку податься, но в основном так, по тайным местам — в центре их много, главное знать.

 alt=

— Полиция не беспокоит?

— А что она мне предъявит? Я законов не нарушаю, по базе меня пробьют — не найдут, я не в розыске. Попрошайничество? Так это доказать еще надо. А им оно зачем? Я тоже могу быть сердитым, если ко мне пристанут. Я им так и говорю: ты есть хочешь, и я хочу. Что ж мне, помирать теперь? Поэтому полицейские меня и не трогают.

— А на улице ты как оказался?

— Не поверишь, время от времени находит такое: оставляю дома документы, ключи и иду вот так отдохнуть, выпить, как следует. Каждый развлекается как может, я вот так гуляю. У меня ведь и квартира есть, и работа — я прораб на стройке. Два образования: первое по строительству, второе — отделочные работы. Сейчас вот экономику изучаю.

— И неохота домой?

— Говорю же: я гуляю. Расслаблюсь, а потом вернусь и домой, и на работу.

 alt=
Гроза центровых бомжей — Димон — уходит в укрытие, в кусты

Хлебное место

Идти, по словам собеседника, нашему засланному журналисту-бомжу можно на Вайнера: «ментов там нет, можно даже поспать».

— И что, смогу денег собрать даже?

— Конечно! Сам по утрам с семи до девяти по питику собираю.

— А менты трогают вообще? Где прятаться от них?

— А зачем от них прятаться, они вон сидят, — указывает на опорник возле «Мытного двора». — Сами иногда приходят, приносят нам кофе, пирожки, еще чего пожрать. Никто из них нас вообще не трогает. Батюшка из церкви тоже не дает нам пропасть, всегда за нас впрягается и никому не дает прогнать. Подкармливает даже. С этим вообще нет проблем.

— А к вам никак нельзя? — пытаюсь напоследок напроситься к новому знакомцу.

— Не, мы никого не берем, все занято. Вон глухонемой сидит, так мы его прессовали, а ему похер — не слышит и не говорит. Пожалели, решили оставить. Ты тоже давай иди отсюда, вон через метро пройди и сразу на Вайнера.

 alt=

Раз не берут, то стараюсь аккуратно исчезнуть из поля зрения бродяг. Тем более, мой грим уже подтекает из-за жары. Шаркающей медленной походкой возвращаюсь в редакцию.


В административном кодексе попрошайничество не упоминается совсем. Но есть три популярные статьи, за которые бомжей можно привлечь: распитие спиртных напитков в общественном месте, появление в состоянии алкогольного опьянения в общественном месте и мелкое хулиганство. Чаще всего сотрудники составляют на них протокол для галочки (для личного результата) и отпускают: возиться с ними неохота, запах, сами понимаете какой, а штрафы эти люди все равно не платят. Поэтому и происходит круговорот бомжей в природе. Сотрудники не хотят с ними работать, так как это лишняя возня с вонючками, от которой нету никакого толку: надолго не посадят, максимум на сутки. В гостиницах для бомжей эти гаврики тоже раз от раза ночуют, так как там пускают только ночью поспать, и стоит это сто рублей, а бомжу лучше их пропить лишний раз и провести ночь, где придется.

Источник: ссылка.