Симбирский курьер: Как жилось ульяновским бомжам во времена СССР - ГКУ ЦСА имени Е.П.Глинки

Симбирский курьер: Как жилось ульяновским бомжам во времена СССР

Плеть и обух...

Бомжами, как и коммунистами, не рождаются. Ими становятся, обогатив свою память знанием всех богатств, которые выработало человечество.

Правда, у бомжа знаний набирается зачастую больше, однако некоторую противоречивость взглядов классиков и нашей действительности ему доводится оставшуюся жизнь проверять на своей шкуре, а не дискутировать о них на собраниях.

Сама расшифровка слова "бомж" - без определенного места жительства - вызывает у меня некоторое непонимание. В принципе, тогда можно зачислить в бомжи, рассуждаю я, и Марину Цветаеву (жила и в Чехословакии, и в России, и в Союзе, и в Германии), и Илью Эренбурга, для которого Франция вторым домом, и Владимира Набокова, и Грэма Грина, и Федора Шаляпина, и многих, многих других...

Впрочем, истинно советский бомж - это несколько иное. На одной шестой части Земли так зовется человек, выпавший из системы социальных связей в результате потери в паспорте неброского штампика: о прописке. Лишившись его, человек теряет все: родных, дом, друзей, работу, детей, право болеть, улыбаться, дарить цветы - право жить. Он есть - и его нет. Вышвырнув за борт, система крайне редко бросает спасательный круг сама. Некоторые, не обделенные умом, волей, трудолюбием, жаждой жизни - выплывают, другие, отчаявшись, находят вечный приют на чужом кладбище, третьи, привыкнув к отверженности, забывают жизнь и существуют - как цветок, птица, река, - как экологически безвредный продукт. Опасны ли они социально? Наверное. Но молодое милосердие наше пока очень избирательно: мы жалели не сходившего с экранов наших телевизоров американского бомжа Мори, слали ему рубли... Мы брезгливо шарахаемся от своих бомжей... Кто поймет славянскую душу?..

Сидим с бомжем Андреем на волжском берегу. Разговоры бесконечны. Интересно с ним, с бомжем.

- ...Работал одно время на вашем местном кладбище. Негром. Ну, чтобы понятнее, - помощником могильщика: того парня, который роет ямы. В столице пятерку за раз зарабатывают, здесь такса поменьше - трёшник. При зарождающемся саморегулируемом рынке - пачка сигарет. Больше шести рублей за день не получал. И не потому, что мало хоронят, мало помогать приходится. Все своими схвачено - я чужой. Бутылки собирать бесполезно. В лучшем случае наломаешь за день два рубля, а еще на двадцать настучат по морде. "Поля чудес" давно поделены на зоны - стадионы, пляжи, урны на центральных улицах, мусорные баки возле пятиэтажек. В высотках народ несознательный - бросает тару в мусоропровод, наутро только осколки собирай. Можно мозаичное панно сделать. Моей жизни.

...Сижу вечером в скверике, ну, где Гончаров задумчиво размышляет о своем доме, что наискосок. Я тоже размышлял, ехать ли в свою теплоцентраль, в Засвияжье, или на чердаке в высотке до утра устроиться. Садится рядом девушка. Неплохая. Ноги красивые. Закуривает, нервно так. А я говорю негромко:

- В поле не видно не зги,

Кто-то зовет: "Помоги!".

Что я могу?

Сам я беден и мал.

Сам я смертельно устал.

Чем помогу?

Она спрашивает безразлично: Бальмонт? - Ай-яй, девушка, Федора Сологуба не знать...

Ну, слово за слово. Короче, проснулся утром в уютной квартире. Чем-то на мою, московскую, потерянную давно, похожую. Живем вместе неделю, две. Она - на работу: музыкантша, я - на кладбище: негр. Через месяц сказал все. И что сидел, и что прописки нигде нет, и работы. Она действительно нормальная была. Хотела прописать, я - работать. Что-то о судьбах говорили, о гороскопах, о половинках, необходимых для человека, о будущем. Родители ее сказали: или их трупы, или я... В ту же ночь ободрал я чуть ли не все розы возле пединститута и свалил возле ее двери, прямо на лестничной площадке. И больше в том районе не был.

Зиму прожил на даче. Познакомился как-то в трамвае с одним парнем, врач оказался. Понравились друг другу, разговорились. Зашли к нему, выпили чуть-чуть, он и предложил дачу на зиму. Недалеко. Где трампарк северный, на волжском склоне. Понимаешь, вроде и парень неплохой, интеллектуал, фокусы карточные отличные показывает, музыку знает неплохо, литературу, правда, хуже... Только однажды противно стало, что он рядится не то в благодетеля, не то в шпиона. Приедет чуть ли не ночью на своем "Москвиче", закинет пару банок консервов, хлеб, поговорим - и домой. С наказом, чтобы днем не выходил: утром, вечером, а днем - ни-ни: еще соседи по даче увидят. В общем-то, он был, конечно, прав, да больно противно. Все казалось, не за меня, а за себя беспокоится. Ну и ушел. Правда, в записке "спасибо" оставил.

...Лежу как-то на тряпье в теплоцентрали, рядом парочка "друзей", кто курит травку, кто пьет, а я вдруг поймал себя на какой-то иррациональности. В свое время я очень любил Борхерта. Отец подарил мне его томик в 77 году и надписал: "Елка зеленая, когда ты успела вырасти?". В 77 году мне было тридцать... Да, так о Борхерте. В литинституте мы делали постановку по его рассказу "Разговор под крышами". Я говорил там: "Вот! Вот! Вот! Вот! Город. Фонари. Женщины. Луна. Порт. Кошка. Ночь. Распахни окно, кричи в темноту, заклинай, плачь, вой обо всем, что тебя мучит и сжигает: ответа нет. Молись! - ответа нет. Ругайся! - ответа нет. Вопи из окна на весь мир о своих страданиях! - ответа нет. Нет, нет, нет ответа!".

...В общем, знаешь, прописка - самое великое изобретение социализма. Без прописки в любой другой стране я мог чувствовать себя человеком. Здесь человеки не надобны. Я - схема человека. Правда, пока с мозгами. Но они уже отказывают. Я все, все забываю. Я забыл даже, как можно есть без жадности. Один раз я ел... сырое мясо. Положил на хлеб и ел. Потом вдруг увидел себя со стороны и еле удержал все это в желудке.

...Я ведь решил стать самостоятельным на третьем курсе. По американскому образу шпарил: подумаешь, мол, литинститут, отец профессор, я - сам - один. Устроился ночным сторожем. Охранял личные гаражи - было целое такое поселеньице недалеко от метро "Текстильщики". У меня была крошечная избушка, телефон - удобно. Готовишься к зачету или кропаешь рассказик, между делом отцу позвонишь - он был диабетик, всегда забывал колоть инсулин...

Однажды вышел за ворота. Часов десять вечера, лето. Идет девушка с огромным чемоданом, растерянная. Оказывается, ночевать негде. Живет под Москвой. Любовник выгнал, электрички ушли... Пригласил в свою избушку переночевать. Постелил ей на своем топчанчике, сам сел спиной к ней, читаю на английском Тоффлера, "Столкновение с будущим". О шоке, который ожидает меня при этом столкновении. Запомнил книгу на всю жизнь. Потому что от тогдашнего шока до сих пор не пришел в себя.

Часа в три у ворот - милиция, собаки асфальт грызут. Открываю - ор, мат; в избушку... Девица спокойно объясняет, что мы давно уговорились, что душка Андрей сильно доволен своей дамой. Ну, то, се... В общем, пока я Тоффлера читал, а девица делала вид, что спала, подельнички пару гаражей вскрыли, а на третьем сигнализация сработала. Один инженерик недоверчивый поставил индивидуальную, вот она и просигнализировала милиции. Они далеко не убежали. А на суде... какой дурак докажет свою невиновность, если... С отцом тяжело прощались. Мама у меня давно умерла, жили вдвоем с отцом, фамилия в Москве известная. Круги большие пошли... А отцу и поделиться было не с кем. В колонии получил письмо от соседей, тоже профессорская семья: отец умер. Кома. Квартиру государство прикарманило - я-то уже выписан был, около года сидел. Ну и началось. Вернее, кончилось. Кончилась жизнь, хотя года два я еще трепыхался, не верил. Сейчас устал. Потеряна уже не только цель, но и смысл жизни. День с кладбища начинать бессмысленно. Им надо кончать день.

Самое для меня жуткое, когда я вижу в трамвае мужиков и баб, пахнущих мочой, пьяных, синих... О-о, сколько таких бомжей в стране. А вдруг и я через несколько лет? Разочарование во всем - сильнейшее. Не вижу смысла ни в борьбе, ни в протесте. Я хотел бы бороться с политической системой, если бы чувствовал, что опасен ей. А так все превращается в бессмысленность, в игру. Поэтому я - бомж, а не диссидент. Система выплюнула меня из насиженной точки координат и позволила некоторое время жить неопределенно где. Надоест позволять - опять колония. А дальше, а дальше? Бороться с властью, сознавая, что она, конечно же, не изменится с угоду мне, - право, глупо. Плетью обуха не перешибешь.

...Между прочим, знаешь, сколько потратит государство на мой последний путь?

- Знаю, - кивнула я, - около сорока рублей...

Подведу черту под рассказом Андрея. Но всё же поставлю многоточие... Может, вырулит? Может, подкинет судьба счастливый случай?

По официальным данным, взятым мною в приемнике-распределитель УВД, в области на 1 августа нынешнего года насчитывалось 125 замеченных, а потому и зарегистрированных, бомжей: 106 мужчин и 19 женщин. Троим из них "улыбнулась" судьба: бомжи 1898, 1901 и 1915 года рождения получили приют в доме-интернате для престарелых. К сожалению, туда же нельзя поместить (упрятать?) бомжей рождения 1940-69 годов, а их более всего - 105 человек. Их надо устраивать на работу, давать жилье, то есть возвращать в систему координат, в систему социальных связей. Дело это для руководства предприятий и рабочих коллективов хлопотное, не нужное и непонятное. Работники приемника-распределителя направили в этом году 17 представлений на предприятия с предложением об устройстве на работу бомжей. Все 17 отказали. Советы трудовых коллективов, которые, наверное, состоят из самых сознательных, деловых и умных людей, посчитали, что устройство судьбы одного человека - непомерная моральная и материальная тяжесть для них. Начальники выразили письменное согласие, поставив свои подписи под "мудрыми" решениями, и... судьба человека вновь оказалась в его же руках.

...Но, чёрт побери, не на пустом же месте родилась в глубине веков русская пословица - от сумы да от тюрьмы не зарекайся.

Источник: Симбирский курьер